Стару веру берегу:
Верю в Гыку – и в Кургу!
(Из «Курго́вых медитаций»)

– Кургочка, мне странно это, –
Гыка говорит, –
Ни ответа, ни привета,
Миллион обид.
Совершенства в мире нету,
Лишь позор и стыд:
Стал бы я звездой балета,
Да живот болит!

Где же этому начало?
Сам ты посуди:
Море выло и мычало
С пулею в груди,
Но никак не получало
Пропуск: «Проходи!»
Кресло старое торчало
С дыркой посреди.

В нём сидел Иван Иваныч
Лет так тысяч пять:
Всё снимал кальсоны на ночь –
И не мог их снять.
Ни один бы иностраныч
Не сумел понять,
Отчего Иван Иваныч
Их не может снять?

Оттого он снять не может,
Что страшится он
И его сомненье гложет
Веку испокон:
Если снимет их и сложит,
Погружаясь в сон, –
Может, кто-то уничтожит
Блеск его кальсон?

Может, море их истреплет,
Буря разорвёт,
Или их охватит трепет
И умчит в полёт,
Иль Сирен прекрасных лепет
Вдаль их позовёт,
Иль из них надежда слепит
Белый пароход?

И всё снится, не кончаясь,
Тот же страшный сон:
Пароход плывёт, качаясь,
Слеплен из кальсон!
Так сидит он, омрачаясь
Сердцем и челом,
То спустив, то облачаясь
Снова, как в былом!

В этом корень наших бедствий,
Здесь его ищи!
Это выучил я в детстве,
Поедая щи:
Целясь в сущность соответствий,
Словно из пращи,
Жар причин и холод следствий
Знай – и не ропщи!